?

Log in

No account? Create an account
"Поспели вишни в саду у дяди Вани": новый Чехов на лондонской сцене - Albion and Beyond: Russian Anglophile's Observations
Links My official Web page / National Centre for Computer Animation / HyperFun Project / KasparovChess / CrestBook / ChessPro / Daily Dirt / 64 / BBC / Daily Telegraph / Times / National Statistics / IMDb / Искусство кино / Lenta.ru / Полит.ru / Спорт: день за днем / Спорт Сегодня Июль 2017
 
 
 
 
 
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
 
 
 
 
 
Пн, 20 окт, 2014 19:31
"Поспели вишни в саду у дяди Вани": новый Чехов на лондонской сцене

Кажется, мне в самый раз вспомнить песню Аркадия Северного: так получилось, что в прошедшую субботу я посмотрел "Вишневый сад" в лондонском театре Young Vic в постановке знаменитого режиссера Katie Mitchell, а неделей раньше был "Дядя Ваня" в St James Theater (он расположен неподалеку от Букингемского дворца) в постановке молодого, но уже весьма известного режиссера Russell Bolam. Вообще, я чрезвычайно ценю Чехова-драматурга и каждый год смотрю в Лондоне не менее двух спектаклей - благо, после Шекспира он остается самым репертуарным автором на английской сцене. Так что поделюсь впечатлениями (а в самом конце пополемизирую с Александром Минкиным) - хотя этот длинный дневниковый пост вряд ли будет интересен многим моим читателям. Замечу, что я решил написать этот пост, имея в виду, что митчелловский "Вишневый сад" будет показан на сцене МХТ им. А.П. Чехова в начале декабря в качестве заключительного аккорда "года Россия - Британия". Однако, уже после его написания выяснилось, что показ отменен, т.к. "Минкульт отказался спонсировать гастроли британского театра в Москве".



Обе новейшие постановки по некоторым формальным параметрам сходны - и в то же время трудно представить себе более непохожие спектакли. Начать с того, что в обоих случаях были использованы не просто новые переводы чеховских пьес, а специально созданные авторские версии. "Авторские" - имея в виду, что эти версии принадлежат двум известным английским драматургам Anya Reiss и Simon Stephens, которые обошлись с классическими текстами достаточно свободно - начиная с того, что время действия в обоих пьесах перенесено в современность, и более того - ничего очень уж специфически русского в спектаклях нет. Действие "Дяди Вани" происходит, насколько можно понять по некоторым намекам, не то на Йоркщине, не то на Ланкарщине, а "Вишневый сад", хотя и остался где-то в России, но этот факт никак не педалируется (никаких самоваров!). Имена остались русские (хотя Лопахина зовут не Ермолай, а Александр, и понятно почему - это более космополитично звучащее имя подходит к его облику современного успешного предпринимателя; а дядя Ваня, к примеру, вместо канонического "Если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский" заявляет "(“I could have been a Nobel prize winner! … a TS Eliot, a George Eliot!”), некоторые отсылки к российской специфике имеются (например, у Лопахина и Фирса - на крепостных-serfs), но они, в общем, повисают в воздухе. И дело не только в том, что актеры носят современную одежду (дядя Ваня так вообще в обрезанных дырявых джинсах щеголяет, а франт доктор Астров в цветных рубашках и кричаще-ярких носках; Серебряков и Гаев одеваются как либеральные молодящиеся пожилые хипстеры, а Яша носит деловой черный костюм и белую рубашку).



Но все это сходство не принципиально - концептуально спектакли совершенно непохожи. Сейнт-джеймсовский "Дядя Ваня", возможно, рассматривался бы где-нибудь в окрестностях русского Малого театра как нечто недопустимо-радикальное (впрочем, нашелся и местный ревнитель чистоты классики, просто закатавший в Sunday Telegraph спектакль в асфальт; другие критики были вполне позитивны); но он поставлен во вполне уже устоявшемся русле современных трактовок Чехова как эксцентрическая трагикомедия о современных характерах и нравах - я бы сказал с некоторой натяжкой, в духе вахтанговского "Дяди Вани" (о котором я в свое время делился впечатлениями), хотя и не с таким блеском, особенно концептуально-режиссерским, как у Р. Туминаса.

Несмотря на все заявленное осовременивание, персонажи воспринимаются как вполне "чеховские" в традиционном смысле слова: часто смешные, неловкие и жалкие, переживающие свою нереализованность, но все же многомерные и в конечном счете по-человечески привлекательные, остающиеся в плену своего идеализма и мечтательного человеколюбия. И зритель так или иначе чувствует свою эмоциональную связь с этими неловкими, но такими живыми фигурами. Даже я в очередной раз почувствовал себя дядей Ваней, которого очень проникновенно исполнил шотландский актер Джон Ханна (John Hannah), знакомый многим по давним фильмам Four Weddings and a Funeral и Sliding Doors, а в новейшие времена - по телесериалу Spartacus. Сильно выступил и доктор Астров (Joe Dixon) - может быть, его характеризация была даже слишком яркой - до эпатажности. А вот Соня (Amanda Hale) как-то не особенно прозвучала, и ее знаменитый финальный монолог получился каким-то неакцентированным. В целом, мой вердикт такой: это вполне качественный спектакль с отличными актерами, вызывающий элегически-ностальгические ощущения и мысли, но и только. Что не так уж мало. Спектакль идет до 8 ноября.



А вот в "Вишневом саде" все не так. Скажу сразу: это выдающийся спектакль, где замечательный актерский ансамбль действует в рамках жесткой и (по моим любительским представлениям) новой режиссерской концептуальной схемы. На сайте театра спектакль представляется так: "Trailblazing director Katie Mitchell returns to the Young Vic with her signature lyricism to direct Anton Chekhov’s last and greatest play The Cherry Orchard." Странное заявление: чего-чего, а "лиризма" в спектакле очень мало. Нет там также никакой элегичности и ностальгичности - при том, что Раневская и Гаев этими "чеховскими" сентиментами переполнены, но общая атмосфера, весьма жестко диктующая ориентиры восприятия зрителю, эти сентименты отвергает.

Спектакль идет 1 час 50 минут без антракта, и это принципиально: действие спрессовано, динамично и лаконично, полная включенность зрителя предполагается с начала до конца. Сценография (большая "детская" с кроватью, "многоуважаемым шкафом" и другой теряющейся в обширном пустом пространстве мебелью) остается одной и той же на протяжении всего спектакля - только в самом конце, когда приговор имению вынесен и все разъезжаются, мебель исчезает. Только Фирс останется в опустевшем холодном пространстве. Зато важную роль играют многочисленные двери по бокам (через которые всю дорогу кто-то быстрым шагом входит и выходит, один только Яща раз 10 за спектакль пересекает сцену, появляясь из одной двери и направляясь в другую - все это создает то самое напряжение неясной природы, потому что с чего напряжение-то? Ведь мало того, что ничего не происходит, так и все мысли у теряющих точку опоры хозяев о том, чтобы статус-кво сохранился в нетронутом виде). Работают и окна, особенно расположенные на виртуальной ("четвертой") стене, обращенной к зрительному залу - когда портьеры (опять же невидимо-виртуальные) открывают (зритель, естественно, портьер не видит, зато видит, как крутят ручку подъемного механизма), наконец-то лица персонажей в полуосвещенном помещении становятся отчетливо видимыми - и начинают звучать слова о раздольной природе за окном.

Акты (а лучше сказать "картины") отбиваются спуском секунд на 30 театрального занавеса - при этом нарастает гул несущегося поезда, буквально оглушающий зрителя. Вот таким же экспрессом несется и действие: длинных монологов практически нет, вообще немало сцен отрезано и порезано, но самое главное говорится и впечатывается в сознание. Какое-то тяжелое напряжение буквально висит в воздухе (процитирую слова режиссера из интервью, которое я обнаружил, придя домой после спектакля: "There's a long history of the play in the UK as quite a sweet and sentimental, soft piece. But in its original Russian setting I think it must have been an incredibly terrifying play". Можно только удивляться, с какой силой это реализовано; добавлю, что по моим представлениям не только в Англии, но прежде всего в России вполне установилась тенденция ставить пьесу как "a sweet and sentimental, soft piece"). Поводов для зрительского смеха возникает немного. Даже неловкий Епиходов, у которого, как то и положено, все из рук валится, не вызывает особого веселья у зрителей: этот вполне современно выглядящий молодой человек попадает в фарсовые ситуации не в комедии положений, а скорее в контексте его (и других) общедепрессивного отношения к жизни.



Вообще странно, как натуралистичность исполнения (снова процитирую Митчелл: "I wanted to tackle the hardest naturalistic play ever written.", и это намерение реализовано железной рукой в чрезвычайной естественности поведения и речи буквально всех персонажей - даже у Раневской интонационно нет ни капли искусственной мелодраматичности) парадоксально сочетается с резкой эксцентричностью, но не актерской, а режиссерской. Так что комедийности нет, а вот эксцентрики, вообще сцен с очень острым сценическим рисунком и такой же характеризацией действующих лиц хватает. И не только в буквальном смысле, когда, например, богемная феминистка Шарлотта (Sarah Malin) вдруг решительно пересекает сцену, имея на себе из одежды только ружье. Например, у Чехова заявление Лопахина о покупке им сада сопровождается ремаркой: "Любовь Андреевна угнетена; она упала бы, если бы не стояла возле кресла и стола". В спектакле Раневская именно что падает на пол и остается распластанной перед Лопахиным, пока тот произносит свой весьма длинный по меркам этого спектакля монолог. А злодей и хам Яша (Tom Mothersdale) обращается к Дуняше не иначе как "little bitch", не расстается с пистолетом и буквально бьет ногами несчастного Фирса, на которого так не хочет быть похожим.

Пожалуй, такая концепция вкупе со спрессованностью текста и динамичностью смены эпизодов привела к некоторой потере пространства для дыхания характеров, несколько спрямила их. Особенно это относится к Александру (так!) Лопахину в исполнении харизматичного Dominic Rowan, в котором нет ничего от потомка крепостных. Он чрезвычайно business-oriented, сентименты ему не свойственны, и уже поэтому ситуация с Варей выглядит для нее однозначно безнадежной с самого начала. Раневская же все время будто придавлена чувством вины за утонувшего когда-то маленького сына - уже в самой первой сцене появления в имении она сразу же бросается на кровать в детской и долго плачет; это придает некоторую монотонность ее поведению - но при этом невозможно еще раз не отметить чрезвычайную его (поведения) в контексте данного конкретного спектакля органичность в своем фатализме. Вообще, ранее мне незнакомая (но - как и многие другие участники спектакля - много работавшая с Митчелл в былые времена) актриса Kate Duchêne очень меня впечатлила - при том, что по своей фактуре (скажу так: чем-то напоминает чуть похудевшую Татьяну Толстую) не выглядит как стереотипная Раневская. Чрезвычайно здорово сделана роль Гаева (Angus Wright - последний раз я видел этого актера в роли Воланда в нашумевшем спектакле компании Complicit) - интонационно, как то и положено для этого резонера из резонеров, прежде всего. Впрочем, весь ансамбль на высоте, более того, удивляет, что при сокращенном тексте буквально все роли, большие и малые, сделаны так, что звучат. Даже сцена с появляющимся на минуту неизвестным "Прохожим" (которому Раневская подала щедрой рукой) решена так, что будто бы в его лице явился некий дьявол, на какие-то секунды ввергнувший всех в состояние какого-то экзистенциального ужаса-транса.



Что интересно: я не помню другой такой чеховской постановки, в которых практически отсутствовали бы pathetic characters, будто бы его драматургии органически присущие. Даже наиболее очевидный usual suspect Петя Трофимов (Paul Hilton) ничуть не жалок: это такой левый интеллектуал, вполне себя (и свое достоинство) осознающий. Совершенно неожиданен Пищик (Stephen Kennedy) с вечно текущими по лицу ручьями пота и лихорадочной речью - и при этом опять же нормальный достойный человек. Я бы сказал, что по моим любительским представлениям, этот рационально расчисленный и наводящий на неожиданные мысли спектакль не "русский" и не "английский" (если уж вешать национальные ярлыки), а скорее "американский". Или, быть может, немецкий?

Собственно, Митчелл (ее можно увидеть ниже на фотографии, сделанной by Stephen Cummiskey в процессе репетиций "Сада") проводит в Германии и Франции более половины своего, так сказать, профессионального времени. И неудивительно: местные критики ее не особенно жалуют (и прикладывают термином 'auteur', который почему-то в устах некоторых звучит негативно). Я посмотрел на только что появившиеся рецензии: в основном, уважительно-кислые (вот типичная от маститого Michael Billington из Guardian, оценившего спектакль на 3 балла из пяти - с вердиктом: "I felt I was watching a commentary on Chekhov rather than a great tragicomedy about a group of purblind egoists unaware their world is on the brink of profound upheaval."). Я же советую всем, кто имеет возможность, этот спектакль посмотреть: в нем нет тех многих раздражающих формальных приемов режиссерского театра (с видео и прочими новейшими media и иными прибамбасами), с которыми часто ассоциируется имя Кэти Митчелл; но зато есть оригинальная продуманная концепция и свежий взгляд на классическую пьесу вкупе с абсолютным профессионализмом всех создателей. Спектакль будет идти до конца ноября. Хочется надеяться, что и российский зритель, несмотря на отмену декабрьских спектаклей в Москве, его увидит - не сомневаюсь, что деятельная Марина Давыдова (с которой я когда-то имел нечаянно возникший "Спор об английском театре с театральным критиком") приложит все усилия и задействует все имеющиеся в ее распоряжении рычаги(насколько я понимаю, она Митчелл очень ценит).



P.S. Несколько слов о драматургах-адаптаторах.

Аня Рейс (Anya Reiss) - молодой драматург (ей 23 года, за свою первую собственную пьесу "Spur Of the Moment", написанную в 17-летнем возрасте, она была удостоена нескольких театральных премий) до "Дяди Вани" адаптировала "Чайку" и "Трех сестер". Ее "Чайку" я видел в постановке того же режиссера Рассела Болэма в театре Southwark Playhouse. Помнится, рецензент Telegraph охарактеризовал тот спектакль как "fresh, colloquial, sexy", и в таком ощущении была своя правда. Действие происходило в наши дни на the Isle of Man; запомнилось, как Треплев создавал для своего представления в начале пьесы звуковые эффекты с помощью ноутбука, а световые - используя лазерную указку; а в финале истинным знаком его прощания с жизнью несостоявшегося автора стал не столько выстрел, сколько отчаянный жест в форме вылитого ведра воды на ноутбук, в котором хранились его сочинения. Вообще, это был интересный спектакль, с прекрасными Аркадиной и Заречной, но я не смог воспринять очень концептуальный выбор актера на роль Треплева: он был натурально на голову ниже даже обеих дам, не говоря о подчеркнутом мачо Тригорине. Актер Joseph Drake, сам по себе очень хороший (несмотря на молодость, он уже обладатель нескольких престижных премий) просто сдвинул для меня восприятие пьесы куда-то в сторону, и не уверен, что в "ту".

Саймон Стивенс (Simon Stephens), сделавший специально для Митчелл новую редакцию "Вишневого сада" - драматург маститый и плодовитый (я видел за прошедшие годы несколько его спектаклей, в том числе три очень интересные адаптации "I Am The Wind", "A Doll's House", "The Curious Incident of the Dog in the Night-Time"). Он работал над текстом, используя буквальный перевод, выполненный по его заказу известной специалисткой по российской истории и культуре из Оксфорда Helen Rappaport. В канун премьеры Стивенс написал очень интересную статью для Guardian под парадоксальным названием "Why my Cherry Orchard is a failure", где подробно объяснился по поводу своей работы над пьесой. Процитирую фрагмент:

"I told the cast on the first day of rehearsals that I have probably failed in my version. I haven’t captured the breadth of the play or its truth or comedy or sexiness (and it is a very sexy and funny play). I never could have done. Nobody could have done. No matter how brilliant their Russian. No matter how masterful their stagecraft. The nature of translation means that to think otherwise is folly. The nature of theatre means that to aspire to do so is slightly perverse. Instead we try to make versions of versions of versions. That is the essence of our work and it defines our art form."

P.P.S. Приехал после спектакля домой, заглянул в свою фейсбуковскую ленту и сразу наткнулся на рекомендацию от известной российской переводчицы (в частности, пьес Т. Стоппарда) Ольги Варшавер почитать текст Александра Минкина "Нежная душа". Текст не новый (2011 года), весьма объемный - и не о чем-нибудь, а о "Вишневом саде"! Бывают же такие совпадения! Ну и я, не отходя, что называется от кассы, и прочитал. Действительно, интересная работа, масса тонких наблюдений плюс много цитат из текста пьесы и особенно из писем Чехова. Я вообще поклонник такого жанра, особенно когда под собственным впечатлением, как в этот раз.

"“Вишневый сад” — пьеса старая, ей 102 года. А о чем она — никто не знает." - так начинается текст Минкина. "О чем" - он и пытается объяснить. Упрекая попутно режиссеров, в том числе и великих (Станиславского, Эфроса), что они над некоторыми тонкостями не задумывались. Что ж, могу только сказать, что взгляд Кэти Митчелл на пьесу радикально отличается от минкинского, так, что наверное, и ей бы от него досталось :)

А вот что мне у Минкина не понравилось - так это стремление проводить параллели, и весьма навязчивые, между фактами жизни писателя и его произведениями. В частности, он вполне серьезно доказывает, что Чехов не только писал Лопахина с себя, но им и является:

"Лопахин больше, чем главный герой. Это Чехов. Слишком много совпадений. Сын и внук рабов. Битый отцом. Покупатель имения. (оба - потомки крепостных, обоих в детстве лупили, оба купили поместья и т.д.)."

И считает, что теперь может ответить на поставленный в начале собственного текста вопрос так:

“Вишневый сад” — пьеса старая, а никто не знает, о чем. А она без всяких подтекстов — прямо и открыто: о вишневом саде, о том, как Лопахин (Чехов) его купил. Предсмертная. О себе.".

"О себе" - это, может, и верно. Но не так буквально («Госпожа Бовари — это я!», - сказал, как говорят, Флобер, но все же дело не так просто). И уж точно Чехов - не Лопахин, как бы это ни было Минкину симпатично. С моей точки зрения, такое утверждение абсурдно.

Заодно подвергну сомнению представленное в этом материале изыскание журналиста насчет возраста Раневской (которое он опять же вывел не из текста пьесы, а из обстоятельств жизни писателя). Он задается вопросом: "Сколько лет героине? В пьесе не сказано, но обычно Раневскую играют “от 50-ти". И далее утверждает: "Чехов писал роль для Ольги Книппер, своей жены, подгонял под ее данные и дарование... Ольге Книппер было 35 лет. Значит, Раневской столько же." "Значит"! И далее этот "факт" считает уже установленным и даже само собой разумеющимся. Например, домысливая психологический портрет Лопахина (это у него "нежная душа" из заголовка), пишет так: "В 15 лет он влюбился в Раневскую, когда она ему морду мыла, в кровь разбитую отцом. Ей было немногим больше двадцати."

Между тем, сам же цитирует в другом месте текст пьесы:

ГАЕВ. Когда-то мы с тобой, сестра, спали вот в этой самой комнате, а теперь мне уже пятьдесят один год, как это ни странно...

Разве из этой реплики не очевидно, что 16-летней разницы у брата с сестрой быть никак не могло, чтобы они вместе "спали в этой самой комнате" (и не просто "комнате", а "детской", в которой происходит действие в момент произнесения реплики). Т.е. непосредственно из текста пьесы следует, что Раневская с Гаевым более-менее близки по возрасту, а следовательно ей вряд ли меньше 45-ти! А то и больше. И это лишний раз показывает, сколь осторожно надо относиться к переносу фактов жизни писателя и его окружения на его произведения, да и на их трактовку. Разве это надо доказывать?

Такое впечатление, что надо.


Update: Разъяренный Александр Минкин в обсуждении под моим фейсбуковским статусом ("Извините, что вмешиваюсь") с негодованием отмел мои инсинуации, как и само право их осуществлять. После чего приступил к характеристике меня лично. Причем, одновременно в публичном поле под моим статусом ("Валерий, извините, посмотрел сейчас начало Вашей страницы (фото, профессия, место учёбы). Больше спорить с Вами не буду. Никогда))" ) и в скрытом от публики личном сообщении ("Вы судите по себе, это ясно; и достаточно глупы, чтобы этого не понимать. Вряд ли я первый говорю Вам о глупости Ваших умозаключений." - при том, что возможность ответного "личного сообщения" (и даже возможность захода на его "стену") оказалась для меня заблокированной. Какой интересный человек! Прямо как из какой-то пьесы. Яша из "Сада"? Не хотел бы я оказаться в противоположном с ним лагере по действительно важному вопросу. И вообще столкнуться в реальной жизни.

Tags: , ,
Музыка: Георгий Виноградов - "Романсы"

4CommentReplyПоделиться

e2pii1
e2pii1
e2pii1
Вт, 21 окт, 2014 04:18 (UTC)

Очень интересный обзор, спасибо, прочел внимательно до конца (хотя я и не театрал). Интересно было узнать о тенденциях в английском театре.

А Минкин - он начинал ведь как театральный критик, а потом, в 199х, "поднялся" и по заказу одних олигархов мочил в прессе других олигархов, ну а потом не нужен стал (с неугодными олигархами и без Минкина стали справляться), и пришлось видно опять в скромные театральные критики возвращаться - вот он, наверно, и злобствует :-)


ReplyThread
valchess
valchess
Англофил
Вт, 21 окт, 2014 08:54 (UTC)

Да уж... Наверное, уже пора перестать удивляьться, но все равно я нахожу удивительным, когда известный человек, тем более политический публицист, который, казалось бы, по определению должен быть привычным к полемике, к чьему-то несогласию, ведет себя как примадонна на грани нервного срыва и пытается утешиться в оскорблении непубличного читателя, высказавшего частное мнение.

А цену его политической публицистике я прекрасно знаю.


ReplyThread Parent
nemuri_neko
nemuri_neko
Полярный кот
Вт, 21 окт, 2014 05:09 (UTC)

У Мамета было любопытное, на мой взгляд, эссе о Вишневом саде. Если вам интересно, его можно найти здесь (стр. 18).


ReplyThread
valchess
valchess
Англофил
Вт, 21 окт, 2014 08:31 (UTC)

Спасибо! Скачал и буду читать.


ReplyThread Parent